Новомученики — небесные покровители тюремного служения — Отец Константин, расскажите, как вы пришли к тюремному служению? — Один из моих друзей привел меня к моей будущей крестной матери — Елене Владимировне Апушкиной. Он предупредил меня, что она будет отказываться: «А ты все равно проси!» Действительно, она долго отказывалась, говорила: «Я человек старый, крестников у меня много, поищи кого-нибудь помоложе». Потом все-таки согласилась и сама же сказала: «Ты правильно сделал, что меня уговорил. Буду за тебя на том свете молиться». Елена Владимировна мало говорила о себе. Знаю, что она была чадом отца Алексия Мечева, потом — отца Сергия Мечева и других московских старцев. Была в ссылке, возможно, — и в Бутырской тюрьме. Елена Владимировна привела меня к своему духовнику. Это был клирик храма пророка Илии Обыденного, о. Александр Егоров. Сказала про него: «Он большой молитвенник». Я убедился в справедливости этих слов неоднократно. Отец Александр на многие годы стал для меня и отцом, и другом, и старшим сослужителем. — В храме пророка Илии начиналось открытое служение отца Глеба Каледы. Какую роль сыграло знакомство с ним? — Где-то в 1983 или в 1985 году я стал алтарничать в храме Илии Обыденного. И там, в алтаре, я стоял рядом с обычным московским дедушкой. Его звали Глеб Александрович Каледа. Как и я, он читал в алтаре записки. Я даже больше делал: в стихаре выходил, а он только открывал завесу Царских врат. А потом оказалось, что он в течение тринадцати лет был тайным священником. И вот он вышел на открытое служение и стал служить у нас в храме Илии Обыденного. А я в то время служил уже в этом храме диаконом. Мы стали больше общаться, обсуждать разные темы: Туринская плащаница, сотворение мира… И у нас оказались очень близкие взгляды. А потом мы узнали, что батюшка стал ходить в тюрьму. Реакция у всех была очень неоднозначной — вспомните, какой в то время была обстановка: люди начали ходить в храмы, исповедоваться, причащаться. Крестили за один раз по двадцать-тридцать человек, священников не хватало здесь, на воле. У клира было такое мнение, что дело, которым занимается отец Глеб, — излишнее. А я бы пошел с ним тогда в Бутырку, если бы он пригласил. Но ему нужен был священник, который мог бы исповедовать и причащать, а не диакон, поэтому он и не приглашал. Я думал: как же мы будем исполнять заповедь, вспоминал притчу о Страшном Суде, в которой говорится, что Господь отделит овец от козлищ и скажет: «Я был в темнице, а вы Меня не посетили». Очень я боялся этих слов. Поэтому мне хотелось тоже участвовать в тюремном служении, но я сомневался: может быть, это у меня всего лишь праздное любопытство. И мне было неловко напрямую попросить отца Глеба. Интересовался, расспрашивал, он мне многое рассказывал. Я стал священником, и местом моего служения был определён храм святителя Николая в Бирюлёве. Потом мне дали храм преподобного Серафима Саровского при психоневрологическом интернате № 16. А после этого меня вызывает владыка Александр, епископ Дмитровский, и предлагает пойти в тюрьму. Я стал отказываться, потому что три храма — это много для одного человека. Но все-таки владыка меня уговорил. А я ему рассказал про отца Глеба. Так и должно было быть. Я служил в Краснопресненской тюрьме, помогал там сыну отца Глеба — священнику Иоанну Каледе. А в 2005 году меня перевели в Бутырку. Когда первый раз я посетил следственный изолятор, батюшка, который там служил, отец Иоанн Власов, стал рассказывать о новомучениках, бывших в заключении в этих стенах. Я узнал, что там находился священномученик отец Сергий Мечев, а его духовным чадом была моя крестная, так что у меня уже никаких сомнений не осталось в том, что мне нужно служить именно здесь. — В Бутырской тюрьме были в заключении многие новомученики. Вы чувствуете их покровительство? — Наше тюремное служение освящается судьбами новомучеников. Сейчас нам известны 216 человек, уже причисленных к лику святых, которые пребывали в этой тюрьме. Кроме того, когда мы будем читать материалы о других новомучениках, мы увидим, что во многих житиях сказано: «Он был в одной из московских тюрем», но не понятно, в какой. Значит, можно предположить, что еще где-то треть из них могли быть нашими, бутырскими. А всего через Бутырскую тюрьму прошло очень много людей. Я думаю, что мы будем от нашего Бутырского храма предлагать Комиссии по канонизации новые кандидатуры: многие мученики и исповедники еще не причислены к лику святых. Особенно меня волнует вопрос о матушках. Была женщина, ее муж — священник, новомученик, пострадал за Христа, канонизирован. Но часто и матушки тоже оказывались в Бутырке. То есть они по всем параметрам, которые приняты сейчас для канонизации, подходят. Они тоже были репрессированы и страдали, и тоже проявили стойкость во время допросов. И их тоже надо канонизировать. Матушка, супруга священника, — это очень важный человек. И я чувствую и считаю, что многие достойны того, чтобы быть причисленными к лику святых. И вот наше тюремное служение мы строим на основе подвигов новомучеников. Для тюремного храма написаны иконы 75 новомучеников. В проповедях и в беседах с заключенными мы упоминаем о них и порой рассказываем их жития. Их пример укрепляет, помогает отчаявшимся людям преодолеть уныние. Надо помнить, какие великие люди страдали в этих стенах. — Получилась связь эпох? — Да. Немаловажно, что в нашем храме во время гонений были оборудованы камеры, и это здание храма было внутренней бутырской пересылкой. После вынесения приговора заключенных уже не возвращали в те камеры, где они были раньше, а направляли их в здание храма, здесь они проводили последние дни и последние ночи перед отправкой в Бутово, на Колыму. Поэтому храм наш я сравниваю с Крестом Господним. Мы почитаем Крест Господень, а Крест — это орудие страдания, но для нас Крест Господень — это символ Его победы над грехом и смертью, он освящен страданием и воскресением Господним. Так же и наш храм бутырский освящен страданиями новомучеников, и сейчас он как бы наполняется радостью от того, что они находятся у Господа. Когда мы начали служить в храме, поняли что храм намоленный, в этом храме служить необыкновенно легко и радостно, новомученики все время с нами, и мы это постоянно ощущаем. Особо следует отметить митрополита Петра Полянского, заместителя святейшего патриарха Тихона. Для него наш храм был одним из самых тяжелых и трудных мест, через которые он прошел. Именно в Бутырке его особенно немилосердно пытали, имели еще надежду от него чего-то добиться, но поняли, что этого человека не сломать. Они его держали в «церковной» камере с уголовниками, которые днем не давали ему спать, а по ночам вызывали на допрос, не давали спать. Следует отметить, что тюремное служение Церкви после революции началось не в 1989 году, когда первый священник пришел в Бутырку, не в 1990 году, когда Святейший Патриарх Алексий посещал колонию Металлострой в пригороде Санкт-Петербурга, не в 1991-м, когда сюда пришел о. Глеб, но на самом деле оно началось в годы гонений, когда и наши митрополиты, и наши священники, и просто верующие люди оказывались в этой среде, и они вели проповедь не извне, а изнутри. И про многих новомучеников известно, что они оказывали влияние на заключенных, вместе с ними переносили все тяготы заключения. Мы знаем, что с помощью уголовного мира пытались сломать новомучеников, а в результате сломались представления о жизни этих уголовников. И поначалу пройдя испытания и претерпев мучения от этих заключенных, порою отъявленных преступников, сидевших в камерах с ними, наши новомученики преображали этот мир и заставляли тех людей задуматься о Боге или, по крайней мере, пробуждали их совесть. В Бутырской тюрьме находился также митрополит Серафим Чичагов. Известно, что он каждый день служил Литургию в Бутырской тюрьме, причем вино и просфоры ему доставляли надзиратели. А во все времена и сейчас является серьезным нарушением, если надзиратель проносит вино. Их ведь могли за это посадить. Они подвергали себя большому риску. Но вот интересно: новомученики служили в тюрьме, и в этом служении помогали им надзиратели, и это знаменательно. Это говорит о том, что не надо смешивать карательное большевистское государство с теми людьми, которые служили в уголовно-исполнительной системе, и, как говорится, это особая профессия. — Можете немного рассказать о нынешней ситуации с работниками системы? — Вчера я беседовал с ветеранами системы исполнения наказаний, которые многими десятилетиями служили контролерами в Бутырской тюрьме. И вот Иван Лукич Бушмин сказал мне: «Что же пишут сейчас о нас, о нашей работе? В те годы мы никого не избивали, пальцем не трогали, бывали ситуации, когда применялось насилие, в случае угрозы бунта, но всегда действовали по инструкции, никогда никого не избивали. Мы работали с этими людьми и никогда, если человек нормально себя вел, не применяли никакого насилия». Это было в те годы, когда была сложная обстановка, были переполнены камеры. С 20-х годов Бутырка была переполнена в течение всего советского времени. Известно, что в 1937 году сидело около 8 тысяч человек, а в 1990 году — 9 тысяч. И работа эта нелегкая, тюремный быт... Работники системы половину жизни также проводили в тюрьме. Это особая работа. Как говорится, это требует особой харизмы. — К вам ходит много сотрудников на службы? — Да-да, у нас есть сотрудники верующие, некоторые даже читали часы на службе, ходят многие сотрудники и из медчасти, и из других мест. — Они причащаются в тюремном храме? — Нет, они причащаются в своих приходских храмах. Здесь они все же на работе. Есть описание, как проходила однажды Пасха в Бутырской тюрьме. Удивительный был случай, когда человек отказался выйти на свободу. Александр Дмитриевич Самарин — представитель московского дворянства, обер-прокурор Синода, находился в заключении, его должны были освободить за несколько дней до Пасхи, а он написал особое прошение начальнику изолятора с просьбой продлить пребывание в тюрьме. Произошло это потому, что они готовили пасхальную службу, и он должен был петь пасхальные песнопения. Было получено разрешение на проведение этой службы, и вот он решил не выходить на свободу, остался еще в заключении. Это была Пасха 1919 года. Конечно, была и другая сторона: были следователи, пытки. Это не были контролеры, это НКВД, он всегда отделялся от исполнительной системы, то есть одно дело — кто сажает, а другое дело — кто содержит. Тюремная система — это исполнительная система, и она не была античеловечной. И вот следователи-то как раз смотрели, кого с кем посадить, как выбить из человека показания. Получается, что одни как бы стараются содержать и обеспечить человека всем, что нужно для существования, а другие добыть какие-то сведения. Говоря о новомучениках и их специфическом тюремном служении, нужно еще упомянуть преподобного Георгия Даниловского, Максима Жижиленко и особенно — мученицу Татьяну Гримблит. Последняя всего около месяца в марте 1931 года находилась у нас в Бутырской тюрьме. Значение этой святой новомученицы для тюремного служения огромно. Родилась она в 1903 году, а тюремное служение начала в Томске уже в 1920 году. Вся ее жизнь стала служением ближним и, в первую очередь, новомученикам и репрессированному духовенству, томившемуся в тюрьмах и колониях. Она посвятила всю свою жизнь служению заключенным. Она не была замужем, периодически сама сидела и, выходя на свободу, продолжала делать все то же: вновь собирала средства в храмах, на эти средства посылала заключенным посылки. Сохранились благодарственные письма от епископов, в которых говорилось, что только благодаря ей удалось выдержать испытания, гонения. Она закончила мученически свою жизнь на Бутовском полигоне 23 сентября 1937 года. Святой Георгий Даниловский был верен Христу во всех испытаниях и до конца нес подвиги исповедничества и старчества. Старцем он был уже в Таганской тюрьме; уже там обнаружились в нем дары Божии: любви, утешения, духовного рассуждения, прозорливости. Сам узник, сам испытавший последние часы перед смертью, он умел говорить с заключенным о Божием милосердии, помогал избавиться от отчаяния или даже спасал от самоубийства. Бывали случаи, что решившиеся на этот крайний шаг люди, поговорив с батюшкой, отказывались от своего намерения, принимали предстоящее как волю Божию, а на следующий день их освобождали. Такова была сила молитвы отца Георгия. Его сострадание к людям было бесконечно. В тюрьме он облегчал не только душевные скорби, но и телесные недуги. Он стал здесь санитаром, научившись некоторым медицинским навыкам у Максима Жижиленко, имевшего медицинское образование, и почитал выполнение этой работы за великую милость Божию к нему. Здесь, среди обездоленных, среди преступивших законы Бога и государства, он видел необходимость своего деятельного духовнического труда. «Вот откуда я бы никогда не хотел уходить, вот бы где с радостью и жизнь свою скончал, вот где я нужен! Тут-то, на воле, каждый может получить утешение: кто в храм сходить, кто причаститься, а ведь там — не так. Там одни скорби, одни скорби», — говорил он, вспоминая о годах, проведенных в тюрьме. Еще много новомучеников прошло через Бутырскую тюрьму. Я призываю всех священников, занимающихся тюремным служением, внимательнее изучать подвиги новомучеников, молиться им. Ибо в них мы черпаем силу для нашего служения. — Святейший Патриарх подписал соглашение со ФСИН. Как оно повлияет на развитие тюремного служения? — Несомненно, это важный этап. Кому-то это соглашение, возможно, и откроет двери туда, где ранее не удавалось осуществлять тюремное служение, но про Бутырскую тюрьму могу сказать, что мы и так здесь хорошо продвинулись в этом служении. И многое определяют хорошие отношения с начальником СИЗО. — А либерализация УК? Как к ней следует относиться? — Итак, либерализация УК. Я говорил об этом с начальником нашего СИЗО полковником Внутренней службы Сергеем Вениаминовичем Телятниковым. Он одобряет эту либерализацию, говорит о том, что больший процент заключенных это люди, приехавшие в Москву на заработки, не имеющие средств. И трудная ситуация подталкивает их совершить мелкую кражу. Ну, хорошо, назначьте им штраф в два раза больше, но зачем содержать их в этих стенах? Ведь за любую мелочь сажают в Бутырку! И в результате человек полгода там находится. Это даже чисто экономически невыгодно: сколько на него надо тратить денег — на питание, на зарплату сотрудникам и так далее. А сумма нанесенного им ущерба, может, на тысячу рублей тянет. — А вам, батюшка, не приходилось сталкиваться с тем, что, отсидев в СИЗО, некоторые снова сюда попадают, а потом и в третий раз? Как этого избежать? Сейчас много говорят о ресоциализации и реабилитации. — Прискорбные случаи. Вопрос ресоциализации стоит очень остро. Обязательно этим нужно заниматься, создавать реабилитационные центры. Я знаю, что Преосвященный Иринарх, епископ Красногорский, Председатель Синодального отдела, собирается создавать подобные центры. Это большое дело. А то человек выходит на свободу, и ему некуда деваться. В моей практике был случай: у нас находился замечательный человек, золотые руки, отличный сварщик, помогал в храме, много сделал, но через полгода после того, как он вышел на свободу, его снова арестовали, потому что у него не было ни семьи, ни прописки, ни работы. Его задержали при облаве на лиц без определенного места жительства. Хороший человек, никаких серьезных нарушений не совершал и, тем не менее, оказался здесь... — В Воронеже есть реабилитационный центр: человек выходит на свободу и попадает в реабилитационный центр, но уже с той стороны колючей проволоки. И осужденный, когда освобождается, сразу далеко не уходит от колонии, а какое-то время пребывает там. И это еще потому хорошо, что и колонию, и реабилитационный центр опекает один батюшка. Он как бы выводит человека на свободу. — Мы, люди, занимающиеся тюремным служением, встречаемся на различных конференциях, совещаниях, иногда выступаем, рассказываем. Приезжают, допустим, из Воронежской или Вологодской области и рассказывают, что у них где-то образовалось нечто вроде общины, куда принимаются люди, вышедшие из тюрьмы. Но это пока что единицы. Проблема стоит очень острая. Почему у нас высокий процент рецидива? Даже сами рецидивисты почти не виноваты. Человек вышел на свободу, и ему некуда деться. И столько приходится мыкаться и страдать, что в конце концов он решает украсть пачку сока и опять сесть, чем так жить в этом мире. Это очень прискорбно, и необходимость решения этой проблемы стоит перед всем нашим обществом. Здесь могли бы помочь, на мой взгляд, сельские храмы, монастыри. Часто в селах стоит храм, и нет средств и сил его восстановить, реставрировать. И прихожан там мало. Если образовать общину для бывших заключенных, то отбою от рабочих рук не будет! Но при этом условия должны быть очень жесткие. Как мне рассказывали, одну из таких общин организовали сами заключенные. Открыли ферму. Но там — до первого проступка. Если что-то нарушил, — все: «До свидания, мы не можем тебя больше здесь держать». Говорят, там у них есть порядок. Пришлось кого-то выгнать, с кем-то распрощаться, но оставшиеся держатся и ведут себя хорошо. Дисциплина нужна, чтобы человек не вернулся опять к своему прежнему преступному образу жизни. И в таком духе можно образовывать общины при храмах. Причем среди самих заключенных есть люди, которые обладают организаторскими способностями. Сам священник даже не будет этим заниматься. Только бы он помог им, принял бы их, а дальше они бы самоорганизовались. Эти люди смогли бы оказать большую помощь нашей Церкви. Особенно в строительстве, в ремонте, в реставрации полуразрушенных храмов, которых много по всей матушке России стоит. — Как проходит тюремное служение? Не трудно ли совмещать ваше служение с приходским? — У нас двенадцать батюшек. Служба — как минимум. раз в неделю, а обычно мы служим два раза в неделю. Великим постом не всегда получается два раза, потому что Дары надо заготавливать, есть сложности, труднее провести Литургию Преждеосвященных Даров. Служим по очереди. Нам повезло в том, что подобрался очень дружный коллектив священников. У нас сохраняется первоначальный состав. Одни батюшки могут почаще служить, другие — пореже, но никто не отказывается — все несут это служение, и каждый привносит что-то свое. — Сейчас много говорят о штатном духовенстве в тюрьме… — Когда меня пригласил владыка Александр и предложил служить здесь, я отказывался и даже принес ему указы, по которым я являюсь клириком храма святителя Николая в Бирюлево и преподобного Серафима Саровского при психоневрологическом интернате. Но владыка Александр меня уговорил. И теперь удивительное дело получается — служение в одном храме помогает служению в другом. И вот случается так, что все эти храмы у меня как бы поддерживают друг друга. Например, в интернате содержится около 700 человек, там, соответственно, можно рассчитывать на какую-то помощь. К примеру, есть холодильные камеры, и мы перед Пасхой имеем возможность хранить куличи для всех тюремных храмов. Были случаи, когда сотрудники интерната даже красили яйца для заключенных Бутырской тюрьмы. Три тысячи яиц покрасили. Получается интересное такое соработничество. А если бы священник служил только в тюрьме, у него не было бы возможности найти такую помощь. И где бы мы брали для храмов певцов, алтарников? Конечно же, без прихода не смогу ничего сделать. Раньше были верующие и надзиратели, и заключенные, можно было использовать как алтарников и певчих. Был у нас случай: пели заключенные, но это был только случай. Даже в колокол звонить надо кого-то обучать. Мы не имеем здесь никаких средств. Если в обычном храме мы продаем свечи, имеем какие-то деньги, здесь — наоборот, надо все с собой принести. — Я сам хожу на службы в СИЗО-5. И там бывают все время такие случаи: заключенных забыли предупредить, и они успели перед Литургией поесть. И батюшки начинают раздумывать, допускать их до причастия или нет. И каждый решает этот вопрос по-своему. У Вас бывают подобные случаи? — Мы учимся друг у друга обращению с заключенными. Решаем сложные вопросы, которые трудно было бы решить одному человеку. Как допускать до Причастия, кого допускать, кого не допускать, кого причащать, кого — нет. Это все определяется соборным мнением. По отзывам, которые мы получаем из разных мест, бывает слишком строгое отношение именно к Причастию. А ведь к заключенному, по нашему соборному мнению, надо подходить по таким же критериям, как к умирающему. Мы в Бутырке не спрашиваем, ел он или не ел, потому что бывают такие случаи: человек сидит, например, пожизненно и просит, чтобы пришел батюшка, ждет. Ему назначают дату, а священник не смог. И так несколько раз подряд. Он каждый раз до обеда не ел, а лукавый тоже ведь искушает. В какой-то день человек поел — и тут батюшка пришел и его не причастил. Через год повторяется то же самое. Он несколько лет сидит и никак не может причаститься. Нужно больше обратить внимание на другое: у него уже десять лет пост, а не шесть, десять, двенадцать часов. Вся ситуация, в которой он находится, — это пост. Нужно иметь к человеку большее снисхождение. Или, например, принял человек Крещение в тюрьме, а причаститься не может. А тут опасность еще в том, что он может не дожить до следующего прихода священника. Поэтому я, пользуясь случаем, ходатайствую перед теми священниками, которые служат уже в зонах, в колониях, чтобы они к этому относились более снисходительно. Если точно известно, и вы придете в нужное время, то, конечно, можно сказать: «Завтра будет причастие, приходить натощак». А если люди этого не знали, тут уж нельзя с них требовать. Фактически мы причащаем всех желающих, даже в какой-то степени уговариваем. Не заставляем, но объясняем значение этого Таинства, потому что люди иногда приходят, стоят в уголочке и ничего не делают: может быть, они потрясены тем, что в храм попали. Порой люди пишут прошение и несколько месяцев ждут, когда очередь дойдет. Сейчас у нас тридцать человек бывает в храме, а было время, когда только по три человека приводили. Сколько надо было ждать!.. — Люди мало знают о Церкви. Как меняет заключенных ваше служение? — Само существование тюремного храма очень изменило обстановку. Я помню первые проходы по камерам, как настороженно встречали, как смотрели. Далеко не в каждой камере были иконочки. А в 2010 году, когда мы обходили изолятор, только один человек отказался от получения подарков. Встал спиной и сказал: «Ничего не надо». Это было в той части, где находятся пожизненно заключенные (его тогда называли «коридором смертников»), А в основном с любым заключенным минимальное понимание, контакт устанавливается. —А ведь некоторые заключенные не собираются каяться. И все же надо к ним идти… Мы никого не принуждаем, никому ничего не навязываем. Мы призываем к покаянию. Некоторые, совсем очерствевшие душой, приходят к нам на службу. Может, и ради любопытства, и чтобы из камеры куда-то выйти. Постоят, посмотрят, кто-то, как умеет. помолится. Приглашаем причаститься некоторые говорят: «Я не готов». Но все равно, какое-то зерно закладывается в души, которое, может, не здесь, а где-то в колонии уже прорастет. — Как тюрьма меняет людей? — Коренным образом. Тюрьма ведь это очень большой стресс. Никому не пожелаю и никому не посоветую туда попадать. В основном люди находятся в депрессии или в унынии. По крайней мере, они очень расстроены. Редко кто понимает: я грешник и поэтому сюда попал. Многое зависит от компании, в которой человек оказывается. Сейчас, по новым правилам, если человек впервые попал в тюрьму, его с такими же первоходками держат. За этим следят. А раньше — новый человек входит, а там уже все бывалые, матерые, и они начинают его учить. Вообще изменилась сама тюремная система. Она действительно стала более гуманной. Условия содержания поменялись кардинально. Сейчас гораздо меньше травм, чем раньше. А раньше, как мне рассказывал начальник тюрьмы Николай Федорович Дмитриев, когда еще до отмены смертной казни заходили в коридор смертников, там была совсем другая обстановка, чувствовалось, что атмосфера совсем другая, чем в обычных камерах. Даже сейчас, когда смертная казнь заменена на пожизненное заключение, мы все время чувствуем разницу между этим коридором с другими. И разговоры там тише, и вообще все иначе. И туда так просто не попасть даже батюшке. Приходится специально вызывать особых сотрудников, которые имеют право туда завести. Изменилось многое. Окна раньше были закрыты специальными решетками, так называемыми «ресничками». То есть непосредственно свет не проникал, только через щелочки проходил. Как жалюзи, которые жестко заварены и закреплены. Велась борьба с тем, чтобы заключенные не передавали предметы из окна в окно. Но они все равно это делали. А железные экраны на окнах приводили к очень большой духоте в камерах. Даже если открыты окна, все равно воздух плохо туда проходил. И люди даже умирали в жару. Кроме того, была страшная переполненность. В камере, где должно быть двадцать человек, могло быть и восемьдесят, и девяносто. Они по очереди даже сидели, не только лежали. И спали по расписанию, заполняя все возможные места, где только можно прилечь. Организм не выдерживал. Судя по художественной литературе, по воспоминаниям очевидцев, такая переполненность в Бутырке продолжалась в течение шестидесяти лет. А сейчас мы уже приближаемся к норме — четыре квадратных метра на заключенного. Сегодня лимит 1800 заключенных. — А что нужно еще изменить, как Вам кажется? — Хочется, чтобы больше прислушивались к мнению священников. Мы часто пишем ходатайства об условно-досрочном освобождении тех ребят, которые помогают при храме. Мы с ними проработали год или больше и можем дать ручательство за человека, что его можно отпустить на волю. По закону после того, как человек отсидел полсрока, при хорошем поведении его могут отпустить досрочно. А суд некоторые такие прошения удовлетворяет, а другие — нет. Суды, что ли, могут отпустить только какой-то процент? То есть можно подумать, что за какие-то две-три минуты (я не знаю, сколько они с ними занимаются), за полчаса они лучше разберутся с человеком, чем мы за год. — Чему Вы научились у своих предшественников по тюремному служению? — Книга отца Глеба «Остановитесь на путях ваших» — это наше настольное руководство, к которому мы постоянно обращаемся, перечитываем, подсматриваем что-нибудь. Это самое главное, чему можно научиться. Там батюшка со своим интеллектом, своим научным подходом разработал основы тюремного служения нашего времени. И мы до него еще не доросли. Некоторые вещи, которые были при нем, еще только планируем. Например, в части окормления людей, которые сидят в камере. В хозотряд мы уже второй год ходим. Помогает Свято-Тихоновский университет. А по камерам только начинаем. Мы хотим, чтобы катехизаторы готовили людей, которые приходят в храм: чтобы вначале посещали этих людей, а потом они бы уже приходили в храм, будучи к этому более подготовленными. Тогда эффективность нашего служения будет значительно выше. Это то, что мы сейчас только пытаемся реализовать. А это было уже при отце Глебе. Также мне довелось встречаться и с отцом Владимиром Жаворонковым, который был духовником Московской епархии. Священники ездили к нему на исповедь, а он служил у нас в Бутырской тюрьме. Про тюремное служение мы разговаривали нечасто, а по-человечески он тоже мне много дал. Делились со мною своими воспоминаниями о служении в Бутырском изоляторе протоиереи Николай Матвиенко и Михаил Михайлов. — Многие говорят о влиянии преступной среды, воровских законах, жаргоне. Действительно они имеют такое значение? — В местах лишения свободы есть такое словечко — «понятия», то есть правила жизни уголовников, воровской закон. (Приходится тюремному священнику и этот вопрос изучать.) Даже сами эти «понятия», если их рассматривать, исследовать, сложились тоже в советское время. И на них тоже оказали влияние наши новомученики и христиане, которые находились в тюрьме. Это, конечно, уже в чем-то искаженное и где-то слишком жесткое, жестокое отражение, но чувствуются христианские истоки. Например, нельзя ругаться, упоминая родителей. Если уголовник услышит такое, то скажет: ты чего про мою мать сказал? Нового человека предупредят: смотри, больше так не делай. Но если человек будет неисправим… Даже бывали случаи, что за брань убивали. В этой среде каждый отвечает за свои слова. Сказал что-то — все. — Это до сих пор так? — Сейчас все это нарушается — к счастью или к сожалению. Разрываются какие-то связи. И если в камере сидят все первоходки, им начинают внушать свою идеологию: «По таким уголовным понятиям — так». Многие из нас читали, что человек впервые попал в тюрьму, и над ним стали издеваться. А по законам уголовного мира так делать нельзя. По этим законам с человека можно требовать только после того, как он уже знает, когда ему рассказали, объяснили воровской закон. Только тогда его можно наказывать. Если человек впервые пришел в тюрьму и ничего не знает, просто нужно признаться в этом. Кого наказывают? Человека, который приходит и хочет из себя изобразить уже бывалого. Ах, ты все знаешь? Значит, мы тебя будем по нашим законам судить. В этой среде нельзя врать. Естественно, у каждого человека, попавшего в тюрьму, есть определенная легенда, которую он рассказывает следователям. Это не касается того, о чем я сказал. По логике преступников это допустимо. И, наоборот, надо везде говорить всем одно и то же, потому что если одному скажешь одно, другому — другое, запутаешься. А что касается других вопросов, тут надо всегда говорить правду, потому что иначе, если выявится вранье, за него будут наказывать. -У нас Церковь призывает к служению заключенным. Каково же должно быть это служение? — Это очень важный вопрос. Священников надо больше, потому что тюремная служба фактически есть везде в той или иной степени. Не только мы с бутырскими заключенными занимаемся, но также нам приходят письма, когда человек уже куда-то уехал от нас или же просто вышел на наш храм. Пишут нам с разных концов нашей страны, и бывает, что к заключенному редко приходит священник. Понятно, что это дополнительное послушание, и здесь нужно только посоветовать воспользоваться опытом Москвы: за каждым изолятором закреплено десять священников, а не один. Если духовенство местное, не просто одному батюшке поручить несколько колоний: у него же еще свой приход есть, своя семья. Пускай человек раз в месяц будет ходить, или чаще, или реже. Вот это уже реально. Мне кажется, что без духовности тюрьма способна только покалечить. Человек должен встретить в тюрьме Человека. Я не говорю, что это должен быть только батюшка. В советское время это были воспитатели, или, может быть, врач, или даже просто сокамерник. Заключенный где-то должен встретиться с человеческим отношением к себе. Человеку без помощи невозможно психологически правильно сориентироваться в тюрьме. Он только травмируется. Когда действует просто карательная система, которая карает человека за что-то, тем более, если человека наказывают несправедливо, — какое там покаяние, у него только озлобление будет нарастать в душе. И даже невинно осужденный, отбыв срок в колонии, может выйти на свободу со сформировавшейся психологией закоренелого преступника. Но из числа всех людей, которые могут повлиять на становление и укрепление положительных начал в душах заключенных. наибольшей возможностью обладают священники. Сейчас от тюремных священников требуется очень многое — заключенные не имеют никаких представлений о вере. Мир изменился не в лучшую сторону. И очень хорошо, что они воспринимаются не как сотрудники Системы исполнения наказаний, но как Божии посланники из Царства абсолютной свободы. Священники обладают большим жизненным опытом сокровенного общения с самыми различными людьми. И, наконец, они имеют от Бога Пастыреначальника и Церкви особую благодать, данную в Таинстве Священства. Поэтому от нас, тюремных священников, требуется вера во всемогущество Божие, конечно, но и вера в возможность исправления человека, надежда на его спасение и премудрая рассудительность, растворенная жертвенной христианской любовью. Беседовал диакон Петр ПАХОМОВ газета "Мир всем", № 3